Свершилось. Здесь, сегодня и сейчас.
Как близко грань свела тысячелетья! И мы судьбой — междувековья дети, И годы будут коротки для нас.
Нам суждено, чтоб в возрасте Христа Шагнуть из века в век, осознавая, Что мы идем к началу, замыкая Прошедший век подобием моста.
Наш возраст — символ нового пути И миссии душой и верой зрелых. Уставший век на обнаженных нервах Задаст маршрут, которым нам идти.
Мы призваны безвременья печать, Безверия отчаянье отринуть. Нам не пристало жить наполовину, Наш долг — аккордом мощным прозвучать.
И влиться в музыку космических времен. В них лики будущего с прошлым неразрывны, Как истина прочны и неизбывны Следы истории народов и племен.
Настало время переосмысленья Извечных истин: зла, любви, добра. Хоть верится с трудом, что жизнь мудра, Мы все же на пороге воскрешенья.
Еще есть время для дымных пятен, Еще есть место для погребенья, Уничтоженья моих объятий. Пусть этот отблеск так непонятен. Костры чреваты позором тленья. Души обрывки уносит ветер, С руки устало стекает время. Какая проза: на белом свете Мы так трагично за все в ответе, Срываясь криком и молча внемля. А было просто: вначале слово. Извечной муки никто не понял. В чугунном небе закат багровый, И в дальнем «завтра» ничто не ново. Извечной боли никто не принял. Погасли звезды. Свернули небо. А мир был проклят. Глаза открыты. Еще минуту! Еще дыханье, Еще надежда...
Научи нас смирению, Господи: Не умею щеку подставить, Когда ближний спокойно топчется По открытой душе - башмаками. И любви научи нас, Господи. Видишь - мы, бессловесно убогие, От любви отползаем ближнего С переломанными хребтами. ...Если Ты сотворил по Образу, - Боже Правый! - какое отчаянье Видеть нас: и слепых, и неправедных За не ангельскими делами...
Не в силах больше отражаться в зеркалах, Мы будем отражаться в наших детях. Задержимся на этом белом свете Случайным жестом и грустинкою в глазах.
Но жаль, что оживая сотни раз, Нам воплотиться в их седьмое чувство, Преподносимое как дар или искусство, Дано не всем, не каждому из нас.
Между будущим и прошлым — Миг забвенья. Он придет сюда, непрошен, Зыбкой тенью Встанет тихо за спиною, За душою, Как непрошеный свидетель За судьёю. Вырвет клятву о прощеньи Опоздавших И предаст их в отпущеньи, Клятву давших. Будет будущим гордиться, Обещая То, чему уже не сбыться. Покидая Наши судьбы в миг прощальный, Станет прошлым То, что было изначально Зло и пошло. И очнемся, как от чар Оцепененья, Принимая, словно дар, Цветы забвенья.
Но вот отзвонила полночь, Померкли последние звёзды И плачут последние совы Над бедной моей душой. Над жалким моим терпеньем, Запёкшимся на коленках И на ободранном локте, Зовущемся странно — судьбой. А может, они не плачут, А умирают от смеха, Захлебываясь и рыдая Над шуткой, зовущейся жизнью? — Совсем неудачная шутка! — Вы скажете мне, быть может. Ну что же, — отважьтесь, живите. И мы посмеёмся вместе. И разве так это важно, Что смех получился сквозь слёзы?
Жизнь, глупая,
По рельсам топает
мироздания. Не сводница, Не склочница — Такая себе,
нейтральная. Кажется кладом, А то, погодя, —
наказанием. И выбросить жаль, И вроде нести —
нечего. Посмотришь в глаза — Смеется. Загадочна и
переменчива. Всем по кресту На плечи — ив путь. Следующий!
А ты — как всегда — Стараешься выжить, не сведущий.
Чтобы не плакала
И даже не думала
жаловаться.
Если мечтала —
Ну что же, попробуй теперь —
жаворонком.
Крылышки серые,
Крылышки мягкие,
маленькие.
Чем же держалась?
И ветер взахлеб тебе —
плавание.
Тонешь в несбыточном.
Что твой полет,
трепыхание?
Плечи повыше, лети!
Ветер, судьба забивает
дыхание?
Глаз привыкает,
Душа уступает:
а будет ли?
Сбудется солнце?
А как же назад,
до своей земли?
...Гнездышко, пух.
Не плачьте, я здесь,
желторотые.
Мудрое сердце.
Оно — как будильник —
работает...
Я везу Вам в дар туманы,
Пресветлейшая Одесса,
Влагу нежных губ Подолья,
Шепот сказочных лесов.
Те, на цыпочки вставая,
Машут Вам еловой лапой
И с ветрами посылают
Свой воздушный поцелуй.
Как живется Вам, Одесса,
В томном шепоте прибоя,
В легком шелесте платанов,
В шуме улиц и кафе?
Вы меняетесь, как море:
То строги и величавы.
То под стать шальной цыганке
Сыплете горстями смех.
Вы легки в вечернем платье
Из огней витрин и окон,
Из тугих трамвайных линий,
Звезд небесных и морских.
Потому-то прикипает
Сердце каждого к Одессе,
Кто однажды — хоть однажды —
Вас такой увидеть смог.
Смотри, я спутал все страницы, Пока глаза твои цвели... А. Блок
Ваше величество, ваше высочество,
Вы мне позволите к вам прилетать,
В ваше торжественное одиночество
Легкой рукою окно отворять?
Путать страницы и нежно нашептывать
Рифм легкомысленных жаркий поток,
Быть озорною и книги захлопывать,
Смехом выплескиваться в потолок.
И на коленях, свернувшись калачиком,
Белым котом притворившись, уснуть.
Тихо присутствовать солнечным зайчиком.
Ну а с закатной звездой — снова в путь.
Прости мне эти странные стихи
И то, что расставаться не умею.
При встрече — обниму и онемею.
А губы — неумелы и сухи.
Но я в молчаньи столько приношу
Своих надежд, невзгод, любви и счастья,
Всего, что не умеет помещаться
Ни в том, что говорю, ни что пишу.
Я — изнуренный жаждой бедуин,
Бредущий по расплавленным барханам
С немыслимо уставшим караваном
На сотни миль, на сотни дней — один.
Не веря миражам, песчаный пленник,
Ни смерти не боявшись, ни беды,
Дошел, добрел, добредил до воды
И молча опустился на колени.
Мне было жаль моих стихов,
Умирающих прорванным облаком,
Падающих под ноги
Безнадёжно осенними листьями,
Когда погасла музыка,
Умер огонь
И замерла на самой высокой ноте
Скрипка в сердце.
...Или это была игла?
Все мы выживаем — вопреки.
Может, кто-то жив — благодаря?
Что это за тени, так легки,
А глаза, как у волков горят?
Есть у этой стаи вожаки,
Что ведут своих парней след в след?
И на берегу какой реки
Ждет их слабый одинокий свет?
А они бредут, поджав хвосты...
Кто меня сумеет научить
Жить без ощущенья пустоты,
Чтобы вместе с ними не завыть?
Сердце мое пересушенной рыбой
Жалко болталось на грязной веревке...
Ясный мой критик, ах, как вы неловки,
Как неудачен сегодня ваш выбор!
Вы рассмотрели улыбки и слезы,
Но упустили и счастье, и горе.
Как я могу быть такой несерьезной?
Так, как посмела сдаваться, не споря!
Нет, не дарите теперь комплименты.
Кажется вам, что я с жизнью играю?
Смею смеяться, там где умирают?
Просто я трушу в такие моменты.
Просто стараюсь я, грешная, выжить,
Так за соломинку жадно хватаясь,
Что лишь ее пред собою и вижу.
Так и люблю. Безоглядно. Не каясь.
Улыбнуться лукаво,
Истерику спрятав поглубже,
Воплощая девиз:
«Улыбайся, за нами следят».
Не бежать от себя.
Отползти и зализывать раны.
И стараться не думать,
И прятать мятущийся взгляд.
Отдышаться. Остыть.
Убедить себя в собственной силе.
Рассказать себе сказку
О вечной победе добра.
Вот и все. Я готова.
Поглубже вдохну — и в дорогу.
Я спокойней удава.
И даже чертовски мудра.
Сегодня я — тропическая птичка.
Я расправляю хвост и кувыркаюсь
В зелёных листьях девственного леса.
И перышки мои — пышней заката,
А голос — тоньше розовой тычинки.
А ты — мой властелин, удав мой нежный,
Смеющийся над тем, что жизнь превратна,
Я для тебя пою все эти песни.
И был бы мой полёт
признанием в любви,
...Но ты сними меня с колючки этой,
Мне слишком больно, чтобы улыбаться.
За мной увязался
Приблудный щенок —
искрометная слава,
Виляет хвостом
И к ногам припадает лукаво.
То руку лизнет,
То заглянет в глаза в упоеньи,
Мне даже приятно
Его неотступное рвение.
Но друга такого,
Боюсь, мне не надо и даром.
Останься ничьим,
Чтобы я не привыкла к ударам.
Пока ты не вырос.
Пока ты не стал волкодавом.
Я стала ведьмой. М. Булгаков «Мастер и Маргарита»
Ты мне опять морочишь голову,
Все ищешь в истинах открытий,
Твердишь, что это было б здорово:
Не предугадывать событий.
А я устала ложь выслушивать,
Чужие лица надоели.
И стала жизнь уж больно смахивать
На цирк или на карусели.
И коль она не переменится,
Однажды честно и открыто
Явлюсь чистейшею изменницей,
Влюбленной ведьмой Маргаритой.
Твой Мастер безнадежно пьян,
Пропал продажный Азазелло
И месть в душе твоей созрела,
Но так горчит ее дурман...
И ты, печальна, у окна
Бездумно смотришь в ночь пустую.
Им не понять тебя — чужую —
Ты и в толпе всегда одна.
Дорожка лунная легла,
«Вчера» от «завтра» отсекая.
Заветный крем берешь, вставая,
И слышишь, как шуршит метла...
И вот в своей тёплой ладони
Держу золотое сердечко.
Оно — заводная игрушка
И я приколю к нему бантик.
Не смей же так жалобно плакать!
Тебя хотят видеть послушным.
Без лишних идей и мечтаний.
И жить тебе велено проще,
Не помнить о взорванных мыслях.
Стучи себе мерно и чётко
В том ритме, что дал тебе ключик.,
Но что же ты, что ты, опомнись!
Не смей превращаться в большое,
Больное и жгущее сердце
В живой, моей личной груди...
Бесприданница, бессеребреница.
Без оглядки на былое и пройденное.
На ложе любви —
царственностью Клеопатры.
На смертное ложе — нею же.
У двери храма под именем Любимый
Оставляет броню царственной кожи
И входит в завтра
сегодняшней непосредственностью.
Оценится ли, приймется, искупится ли?
Сладостной болью —
по венам нравственности.
Горечью любви —
по лабиринту памяти.
Пальцы сжав до белой боли,
Постигает мудрость одиночества
Моя душа...
Обреченным. Изгнанникам.
Всем, кто поднял паруса.
За коротким «прощай»
Захлебнулось отчаяньем сердце.
За мятущимся «после»
Полуотзвуком ждут голоса
Из немого «вчера».
А в пожаре «сегодня»
Уже никому не согреться.
Бездыханному пеплу
Открыта дорога в «ничто»
И в бесстрастности праха
Нет ничего от терпенья.
Я уже не забуду,
Откуда пришло «никогда»
И застыло над жизнью
Скорбящей таинственной тенью.
Прорасти сквозь травинки,
Добежать до внезапного лета,
Обнаженное сердце
Окунуть в леденящее небо...
Хочешь, стану водою?
Протеку сквозь песок и исчезну,
Протеку сквозь ладонь и не стану
Твое сердце тревожить ночами.
А для этого нужно так мало:
Желтый свиток души — не жалея —
Урони в ненасытное пламя.
Так легко избавляться
От наскучивших женщин и жизней,
Прошлогодней листвы и опалых
Опостылевших мыслей.
И, наверно,
От руки твоей вовсе не больно...
Больше музыки нет.
Я бреду по глухим переулкам,
Зажигая огни
В высоте незадачливых звезд.
Ослепительный свет —
Он бессмысленно ярок без толку.
А в ночной синеве
Только слабый — уместен и свят.
Эта ночь коротка
И улыбкой лукавой Джоконды
Изогнула луну
Над верхушкой далекой сосны.
В ней от парусных мачт
Одиночество строго и тонко.
Только музыки нет.
И беззвучен мой сдавленный смех.
Странницей
Не узнанной, не принятой,
Жрицею
Отвергнутой, не познанной
Или птицей ночной
В золотом полукружье луны
Смею быть.
И сбываться.
Свое сердце на кончиках пальцев
Пронесу
Через лес неприятий,
Окуну
В темноту твоих глаз
И мятежной души.
Только ты не спеши
Отдаляться...
А ты попробуй меня понять!
Ты все пытался меня измерить,
Не брать на веру, а доказать,
Но научился лишь мне не верить.
Пойми,
Пропорции рамок — ложь.
Что ж обдираешь на крыльях перья?
И хвост ощипывать не забудь:
А вдруг он — компас, и знает путь?
И глаз точнее бы полоснуть.
И душу вынуть.
Ну, как теперь я —
Гожусь?
Она боролась с облаками,
Как обреченный на сожженье.
Страдала глупыми стихами,
Ища в них чье-то отраженье.
Она в них плакала и пела,
Не называя их искусством.
Казалось, не было предела
Нелепым детским безрассудствам.
...Листы давно перегорели
Отчаянной недетской болью.
Потом — в камин. Но не согрели
И ни огнем, и ни любовью.
Простор для одиночества —
Лечу к себе из прошлого
Поверить в настоящее.
А в будущем — как знать? —
Растут деревья мудрости
На сопках отчуждения,
Или цветы доверия
На заливных лугах?
А может — синь бездонная,
Как вздох — небесным омутом.
А в нем — мечта далекая,
Звезда моей любви...
Простор для одиночества —
Лечу к себе из прошлого.
Из прошлого, из бывшего,
Из дальнего лечу.
Хочу постичь пророчество.
Отступничество кончится,
Предвиденное сбудется.
Дай руку мне в пути!
Мы — в координатах
Времени и пространства?
Но нет таких измерений
В глубинах души и чувств!
Просто
Слишком большую душу
Бог разделил на два тела.
Так что нам с тобою годы,
Миры и чужие люди?
А потом закончится зима,
Перестанут ёжиться деревья,
Улыбнутся окнами дома,
Солнце утром взглянет веселее.
И никто не сможет доказать,
Что вчера здесь вьюга танцевала,
Не давала слова мне сказать,
Хохотала. Город целовала.
Тяжелые шторы, гитара в чехле
И ты у камина. Огонь — беспокойная белка.
И в высоком стакане вино.
Ну, очнись, улыбнись мне и снова налей-ка.
И пусть этот город утонет во мгле...
Это было давно.
С той поры мы прожили, наверно, полвека.
Или я все придумать могла в, этом зле,
В сумасшествии? Но все равно
Я сумею оттаять в тепле
От улыбки в глазах уходящего века.
Дай имя моей печали,
Что приходит в ночи за мной,
Наклоняется над свечами,
Притворяется неживой.
Тихо шепчет о тайной грусти,
Замирает на дне души,
Уверяет, что не отпустит
И колдует в своей тиши.
Но лишь стоит мне приглядеться,
И я тотчас же узнаю
В этой гостье ночной
свое сердце
И родную улыбку
твою.
Смотри, огонь еще не умер, —
Бормочет, как живой, и дышит.
И в полудреме, полудуме
Ложится снова снег на крыши.
И, может, в этом снежном мире
Мне не найти нигде покоя.
Мне в этой жизни, словно в тире,
Стыть под недрогнувшей рукою.
Но Бог с ней, с жизнью. В этот вечер
Пока что жив огонь в камине.
Ты обними меня за плечи, —
И слез — как не было в помине.
Я забыла стихи и музыку,
Пробираясь по тропке узенькой
В самый дальний предел души.
Я терпела, поранясь памятью,
Эта боль мне казалась папертью,
На которой нельзя грешить.
И в открывшейся книге совести
Я читала такие повести,
Что попробуй-ка, напиши!
Но судьба, моим сердцем любящим
Разреши помечтать о будущем.
Ну, пожалуйста, разреши!
Почувствуй мою неизбежность
И неотвратимость. И нежность
Пусть встанет на нашем пути.
И крылья раскинет, как руки,
И пусть не позволит разлуке
Тебя никуда увести.
Прости мне, я так торопилась,
Что не огляделась. Сполна
За это уже поплатилась,
Но что-то вернулось. И смыла
Все годы и лица волна.
И горло мне перехватила.
И дали, и выси застыли,
И в прошлое обращены.
Но вскинув скорбящие крылья,
Опять, словно призраки, всплыли
Мосты, что давно сожжены.
А сон убегает по хрупким ступеням
И где-то надрывно хохочет петух.
Мой мир превращается в зыбкие тени,
Ненужный огонь в моем доме потух.
На душу — пластом темнота этой ночи,
А в небе пронзительном — волчья луна.
Из круга порочного вырваться хочешь,
Но... чашу испить эту надо до дна.
Тревожат бессонные звуки ночные,
Не слыша твоих полуночных шагов.
И мысли бездомные, мысли больные
Скулят у порога несбывшихся снов.
Прогоняет усталая осень
Птичьих стай неприкаянный клин.
Но снега превращаются в росы
Упоенных весною долин.
Вот тогда возвращаются птицы
В свои старые гнезда, домой.
Видно, юг молодой не сравнится
С их далекой родной стороной.
Так и ты, подчиняясь закону
Удалых перелетных сердец,
Возвращаешься к старому дому, —
Блудный сын и заблудший отец.
Но потом, когда времени кругом
Вновь начертано будет «весна»,
Твоим верным и ветреным другом
И в слезах, и хохочущим югом
Вдруг наполнится сердце до дна.
Этот праздник — милый, славный,
Прихотливый и забавный —
Свечи и вино.
Дождь на ёлочных иголках,
Свет гирлянд разбит в осколки —
Грустно и смешно.
А твои глаза и свечи...
И ещё до нашей встречи
Всё предрешено.
Будущих измен усталость...
Это всё, что нам осталось —
Чёрное вино?
Эту боль я отдам вокзалу
И забьются стальные звуки.
Что-то вновь я не досказала
И опять захлестнут разлуки.
Ну а мне бы — в твои ладони
Со своею щемящей мукой.
И я знаю, что не уронят
Мою душу родные руки.
И я буду молчать устало
В полутемном ночном вагоне.
Мне действительно нужно мало,
Мне сейчас бы в твои ладони...
Я о людях слишком много знаю,
Я устала от самой себя
И так часто жизнь не принимаю,
Не стремясь, не веря, не любя.
В луже дня топлю свои надежды,
Будней намечаю частокол
И кажусь намного безмятежней,
Претерпя реальности раскол.
Совершенно легко,
Обрывая и листья, и души,
Но с улыбкой в глазах,
За деревья уходит печаль.
Это наша любовь
Переходит из яркого лета
По ступеням души
За осенний мертвеющий лес.
Я от лета не жду исполненья мечты,
И ведь дело не в том, что я струшу.
Я предвижу, что кем-то непонятый, ты
Вновь затребуешь грешную душу.
Я не знаю, во что ты оденешь слова,
В чей хрусталь соберешь свои слезы,
Только верю, что я, несомненно, права,
Обрывая напрасные грезы.
Где-то спрятал в тумане Дунай голубой
Мной придуманный сказочный остров...
Дело в том, что он был уже предан тобой.
Так банально. Так больно. Так просто.
Удержи слепую вьюгу,
Если сможешь — удержи!
Просто мы с тобой друг другу
Больше не принадлежим.
Пусть зима морозным светом
Мерно сковывает жизнь.
Запрети душе при этом
Стылый пепел ворошить.
Отчужденье снегом белым
Все больней слепит глаза.
И признаньем неумелым
Ничего вернуть нельзя.
Не ревнуй меня к мартовской ночи,
Я в туман этот не убегала.
Не тревожь ее: выпустит жало.
Посмотри в эти жадные очи!
Я ее так давно не дразнила,
Я над ней так давно не смеялась!
А она горькой капелькой сжалась,
Превратилась в сухие чернила.
Но как только туман прикоснется
К этой ночи своими губами, —
Обернется моими стихами
И по гулким словам расплеснется.
Ты сейчас где-то бродишь, незримый,
Моей ночи руками касаясь.
А она, твоих рук не пугаясь,
Притворяется непроходимой.
Буду выше всех невзгод,
Обретая наше небо.
Пусть однажды я уеду, —
Все проходит, боль уйдет.
Ты забудешь эти дни,
Все слова, мои ошибки.
Только легкою улыбкой
Как-то вспомнятся они.
И непрошеной слезой,
Может, встретит ночь апреля
Звезд знакомых карусели,
Переполненные мной...
Я тебя отберу у людей,
В дикий лес моих мыслей упрячу.
Загадай по звезде на удачу,
Сдайся воле безумных идей.
Разожгу тебе к ночи костёр
На усладу языческим душам.
И неважно, что кто-то подслушал
Наш осенний ночной разговор.
В этой жизни — всегда листопад.
В этой сказке — пожизненно лето.
Слёз моих не пугайся, ведь это
Пробираешься ты наугад.
Ты люби меня, что б ни случилось,
Как бы нами не распорядилась
В эти дни, в эти годы судьба.
Ты доверься мне. Пусть в нашей власти
Остаются минутные страсти,
Как бы жизнь не казалась груба.
Мы сумеем навстречу друг другу
Потянуться душой и по кругу
Этих будней упорно идти,
Постигая и штиль, и ненастье,
Свято веря в грядущее счастье,
Что случится на нашем пути.
Ты приди ко мне, что б ни случилось,
Все равно ничего не забылось.
Ты поверь мне и снова приди.
Я сумею понять, принимая,
Я сумею любить, отпуская,
И надеясь, что все впереди.
Вновь предвещает осенний приход
Солнечный ветер.
Тонко и нежно травам поёт
Он на рассвете.
Вызрелым зноем пахнут поля,
Люди и годы.
В лето распахнута сердцем земля
До непогоды.
Скоро задёрнутся шторы дождей
В прогнутом небе.
Вспомнится летний бал-чародей —
Был или не был?
Я сейчас протяну тебе руку,
Прикоснись ко мне рыжей листвой,
Помани, уведи за собой,
Я откликнусь протяжному звуку.
И, конечно, пойду за тобой,
Молча слушая скорбную песню
Улетающих птиц в поднебесье
И вдыхая туман голубой.
Остуди мне ладони дождем,
Околдуй листопадными снами,
Дай забыться твоими стихами
В недосказанном сердце моем.
Сентябрьские тучи сердиты:
Им лета ушедшего жаль.
Еще ничего не забыто
И память — сплошной календарь.
Минуты сгоревшего лета
Так живы и... так далеки,
А в памяти мирно, отпето
Мерцают огни-угольки.
Вот выхватят слово из тени,
Вот — взгляд и дыхание, жест...
А мимо — прощальный, осенний
Фургон карнавальный без мест.
Там спрятаны летние маски
И сброшены в угол мечты,
Надежды и нежные сказки
Под ясным названием «Ты».
Рассыпаясь пугливым огнем
По изменчивым дням листопада,
Сторожит золотая блокада
Журавлиную песню о нем.
Вдохновением красок полна
Хризантем горьковатая свежесть.
Ночью звезды горят безмятежно,
Улыбается тонко луна.
Как о чем-то жалеют дожди!
Завели свои всхлипы и плачи,
Целый мир в эти сети захвачен
И не знает, что ждет впереди...
Ты, конечно, прекрасна, -
Так пронзительно все, что теряем!
Ты, конечно, богата
Всеми формами слова «последний».
И щедра ты безмерно
На утраты и боль расставанья,
На туманную сонность
Обескрылевших мерзлых рассветов
И пугливую поступь
Предзакатной багровой зари.
Я ценю твой подарок:
Обжигающий всплеск листопада
И последнюю милость –
Все навзрыд откровенья дождей.
И уставшее сердце
Без условий тебя принимает.
…Но зачем так жестоко
Ты ему оставляешь весну?
Наверное, все ноябри не умеют летать.
Доверия нету подмокшим обшарпанным крыльям.
Когда не задался полет — остается мечтать
О том, чтоб метели хотя бы тебя не забыли.
О том, чтобы врезаться с маху в испуганный снег,
Подставивший ветру, стремясь защититься, ладони.
И вьюжить, метаться, чтоб уж ни один человек
Нарушить не смог ни одну из ноябрьских гармоний.
